— ..и я сказал ей – да-да, просто взял и сказал! – сказал: 'Послушай, Лорен, я был твоим постоянным клиентом три года подряд, посещал твою парикмахерскую каждые два дня и был приветлив даже с этим твоим бойфрендом-уборщиком, а ты просто берёшь и повышаешь цену на мою укладку!'.
Тебя зовут Джентльмен, и ты натуральный болтун. Даже тогда, когда искренне пытаешься работать вёслами и везёшь через море свою единственную и неповторимую. И, более того, даже тогда, когда рядом с твоей ослепительной невестой устроился на вид совершенно голодный лев.
— Однако Лорен всё же отказалась работать по старой цене, и мне пришлось сменить её на Питера. В то время, моя недосягаемая, мне как раз исполнилось двадцать. О, эти золотые годы моей юности!..
Изящным движением руки ты поправляешь прядь, спавшую на лоб. Возможно, ты и не заметил этого, но подобное действие с веслом в руке совершить фактически невозможно. Поэтому под влиянием работы твоей левой руки лодка вновь меняет направление движения.
Честно? Вы уже с полчаса плаваете по не слишком широкому кругу. Кажется, твою невесту это вполне устраивает.
О, твоя удивительная суженая!.. Ты беззаветно влюблён в неё, ведь в мире не найти леди мудрее, внимательнее и целомудреннее! Всё ваше свадебное путешествие она совершенно очаровательно молчала, предоставив тебе возможность рассказать всю историю твоей жизни. А ещё была отдана тебе в жёны по расчёту, но разве же можно думать о таких глупостях в романтическом путешествии?
Пожалуй, единственное, что смущает тебя во всей этой ситуации, это питомец дамы твоего сердца. Здоровенный хищник, жадно скалящийся и роняющий слюну на идеально вычищенное твоими слугами дно лодки.
Неуверенно улыбаясь льву, ты чувствуешь, что зверь собирается атаковать. Скорее всего, это заметно по той позе, в которой он застыл пару секунд назад: позе, чрезвычайно подходящей для целенаправленных прыжков и отгрызания головы жениха своей хозяйки.
— Дорогая, – оставляя вёсла мирно мокнуть в воде и поправляя цилиндр, обращаешься ты к своей дражайшей невесте, – а как зовут твоего питомца? Не питается ли он, случаем, крайне симпатичными учёными в восхитительных шляпах?
Радуясь удачной шутке, ты харизматично (по твоему мнению) или, точнее сказать, абсолютно идиотически (по мнению любого мало-мальски нормального человека) ухмыляешься. Хищнику твоя улыбка явно не нравится. Совсем-совсем не нравится. На всякий случай ты убираешь в сторону свой цилиндр, стараясь не помять края.
Паническое желание преподнести на обед льву что-нибудь, отличное от собственного фрака, охватывает тебя практически мгновенно. Вот только в вашей выездной корзинке для продуктов нельзя отыскать ничего, кроме пары яблок, нескольких салатных листов и виноградной лозы. Ты тщательно следишь за своей фигурой.
Вот только пустой желудок льва, кажется, это не слишком волнует.

Ты потрясен.
Твоя хрупкая, нежная душа не может этого выдержать... Ты чувствуешь, что от отчаяния у тебя подкашиваются копыта.
Пусть и времени считать у тебя никогда не получалось (часы обращались в секунды, пока кое-кто воодушевленно недоумевал), плотная уверенность в том, что после путешествия в подсвеченную сушку день давно должен быть начаться становилась настолько нестерпимой, что ты начал волноваться о вероятности существования солнца. Мироздание было плотно убеждено в том, что существует совсем не там, где ему бы следовало, согласно всем традициям, существовать: стоило тебе развернуться, чтобы вернуться в родные степи, как сушка услужливо пропала, а вокруг возникли леса, травы и ночь (откуда?.. Вот всегда говорили, не доверяй сушкам, летающим в воздухе. Или не говорили никогда?.. Ну, рассказывали много, о ритамарах, например, поэтому о сушках в любом случае что-то да было. Вернемся к теме...) Ночь радовала меньше всего. Ты ж олень, и ты не видишь сейчас дальше своего носа. Того самого носа, который сейчас кровоточит: ведь ты ж олень, не видишь дальше него (своего носа), и поэтому уже навернулся раза с три. За копытами, оказывается, не так уж и легко уследить, что бы там не говорили эти старые бородатые дураки. А кровь на вкус неприятная: тебе вот ужасно не нравилась. Ты даже мясо предпочитал прожаривать получше, лишь бы с красной жидкостью видеться с минимум. Кстати. Ты ж ещё есть хочешь, совсем забыл! Желудок скоро объявит если не бойкот, то какую-нибудь революцию. А революции в желудке терпеть нельзя.
Вернемся к потрясению.
Да, именно, ты потрясен, и в этом виноваты не только желудок, нос и ночь. И не то, что твои рога прямо сейчас устраивают прилюдную оргию с ветками... Даже не так: они в этом всем виноваты лишь косвенно. Главной темой твоего потрясения была совсем иная история, касающаяся трав. Если ты что-то в своих навыках и ценил, то это был он: навык ориентироваться во всех этих цветочках, муравках, листочках и кореньях. Ты же олень, в конце концов! Это было бы со-о-овсем не колоритно, если б ты не ведал, как там лютик от гортензии отличается. Производство припарок было твоим основополагающимся и единственным хорошо вызубренным умением. И ты был его лишен: вокруг были разбросаны только отдаленно напоминающие старое отголоски флоры. Такого предательства ожидать не приходилось никогда - ты даже шмыгнул окровавленным носом, которому не мог оказать никакой медицинской помощи. По ощущениям, ты был лишен почвы, копыт, веры в себя и главного нюхательного органа, который теперь только и сигнализировал о единственном запахе. Когда ты уходил путешествовать, ты знал, что можешь не встретить кентавров, знакомых животных, и даже ясно солнышко в душе простил, а вот трав - никогда. Конечно, ты не ведал, что все они очень похожи видом и свойствами, а не ведал потому что было темно. Но тебе этого хватило, чтобы заметно огорчиться.
И даже не зажевать ничего, чтоб удовлетворить хотя б желудок. Вдруг отрава. Вот беда.
Сокрушаясь этими ратными мыслями, ты, великий Атанас, шествовал дальше, тщась не запутаться ни верхней, ни нижней частью, а средней - не встретиться с каким деревом. Пока ты одерживал верх над этой тяжкой миссией, то бурча себе под нос от полученных бед, то успокаиваясь и даже немного радуясь будущему приключению, которое всенепременно должно было появиться.
Кажется, это оно.
Оно красивое, черное и высокое - по твою макушку в холке, тяжело дышит, фыркает, и около него есть ручей. Смотрит, одна беда, недобро. Ты бы предпочел более расположенного к дружеской беседе товарища, но конь, то есть, половина кентавра, которого ты как раз и увидел, не желал бежать сломя голову. Все кони, которых ты встречал и которые не бежали, ждали хозяев, а хозяева к беседам как раз и расположены - так что ты, немного поразмыслив, решил ждать за компанию. Животное смотрело не больно добро - в свете луны, пробившейся над ручьем, ты мог кое-как оглядеть окрестность и его глазища. Были б уши, прижал бы от такого негожего обращения к своей туше, а так гордо, даже смело, подошел к ручью и напился вдоволь, смыв заодно кровавое месиво. Оно ещё пыталось накопиться, да, к счастью, не так бодро. Приметил, что зверюга отнеслась к этому с долей понимания и искренней поддержки - по крайней мере, пучила красные очи теперь куда менее активно.
Порадовавшись такому повороту событий, ты решил поболтать с Милоной. Ты решил, что это чудо - ничто иное, как твоя вылитая матушка. Такая ж страшная и злющая. И назвал про себя так же, радуясь своему остроумию и тому, что матушка все так же следит за чадом, не желая, чтобы то ходило чумазое. Мамуля, родная!..
Помня, как Грозная Милона не любит фамильярности, ты благоразумно лег от неё подальше и постарался завести неспешную беседу на родном языке. Матушка не отвечала: иногда, разве что, крутила башкой да зубоскалила, вертя хвостом. В её духе. Постарался перейти на общий, человеческий, неумело подбирая слова - похоже, что мамуле больше нравился кентаврский, потому что зубоскалить она стала больше. Ты решил не злить её после долгой разлуки и продолжил общение легким щебетом, под конец сыграв ей на флейте. Кажется, она довольна. Тебя, правда, несколько смутил её внешний вид. Такая здоровенная, что, пожалуй, и южного собрата утопчет, с грудиной в три твои и шишаком. Наверное, бедная, ударилась о местные деревья. Матушка никогда не следила за дорогой. Наверное, ей неудобно в таком виде: до путешествия в сушку она своему лику очень даже радовалась.